Жанры
Наука, Образование

Сцены из жизни богемы

Оставить комментарий

Стр. 1 из 76

КАК ОБРАЗОВАЛСЯ КРУЖОК БОГЕМЫ

Вот каким образом случай, который скептики именуют поверенным господа бога, в один прекрасный день свел людей, братское содружество которых позднее превратилось в кружок той богемы, с какой автор этой книги попытается познакомить читателей.

Однажды утром (это было 8 апреля) Александр Шонар, посвятивший себя двум свободным искусствам – живописи и музыке,– был внезапно разбужен боем курантов, мелодию которых исполнял соседский петух, заменявший ему часы.

– Черт подери! – воскликнул Шонар.– Мой пернатый будильник спешит, не может быть, чтобы уже настало «сегодня».

С этими словами он соскочил с некоего хитроумного сооружения, созданного им собственноручно, сооружение это по ночам служило кроватью (и, не в обиду ему будь, сказано, служило неважно), а днем заменяло все прочие предметы обстановки, отсутствовавшие по причине лютых прошлогодних холодов. Как видите, сооружение было на всякую потребу.

Поеживаясь от пронизывающего утреннего холода, Шонар поспешно напялил на себя атласную нижнюю юбку розового цвета, усыпанную блестящими звездочками,– она служила ему халатом. Эту мишуру забыла у него как-то после маскарада девушка, изображавшая Безрассудство и безрассудно поддавшаяся обманчивым обещаниям Шонара: в ту ночь он нарядился маркизом де Мондором и соблазнительно позвякивал дюжиной экю, в действительности то были фантастические монеты, просто-напросто вырезанные из металлической пластинки и заимствованные Шонаром в реквизите какого-то театра.

Облачившись в домашнее платье, художник распахнул окно и ставни. Луч солнца, как яркая стрела, мгновенно проник в комнату, и Шонар невольно вытаращил глаза, еще подернутые дремотной дымкой, в это время на соседней колокольне пробило пять.

– И в самом деле, светает,– прошептал Шонар,– как странно! Однако,– добавил он, взглянув на календарь, пришпиленный к стене,– никакой ошибки тут нет. Наука утверждает, что в это время года солнце должно всходить в половине шестого. Еще только пробило пять, а оно уже на ногах. Неуместное рвение! Светило вольничает, я пожалуюсь в Астрономический комитет! Но все же надо пошевеливаться. Есть все основания полагать, что сегодняшний день наступил после вчерашнего, а так как вчера было седьмое-число,– если только Сатурн не повернул вспять,– то сегодня – восьмое, а если верить этому документу,– сказал Шонар, перечитывая прикрепленную к стене повестку о выселении судебным порядком,– то именно сегодня, ровно в двенадцать, я должен освободить помещение и вручить домовладельцу, господину Бернару, семьдесят пять франков за девять минувших месяцев, которые он требует с меня в крайне нелюбезных выражениях. Я, как обычно, надеялся, что подвернется счастливый случай и дело будет улажено, но, видно, случаю было недосуг. Как бы то ни было, впереди у меня еще шесть часов, если их употребить с толком, быть может, как-нибудь… Итак, итак – вперед! – добавил Шонар.

Он уже собрался надеть пальто, ворс которого, некогда пышный, сильно облысел, как вдруг, словно его укусил тарантул, принялся исполнять хореографические номера собственной композиции, благодаря которым он на общественных балах уже не раз удостаивался лестного внимания полицейских.

– Подумать только! – вскричал он.– Просто невероятно, как утренний воздух способствует возникновению идей! Кажется, я набрел на мелодию! Посмотрим…

Тут Шонар, полуодетый, сел к роялю, разбудил дремлющий инструмент каскадом бурных аккордов и начал, приговаривая, развивать на клавишах мелодию, которую так долго искал.

– До, соль, ми, до, ля, си, до, ре, бум, бум! Фа, ре, ми, ре. Аи, аи! Это ре фальшивит, как Иуда,– буркнул Шонар, яростно выколачивая сомнительную ноту.– Попробуем в миноре… Минор должен тонко передать грусть девушки, которая у голубого озера гадает на белой ромашке. Идея, правда, не первой свежести. Но что поделаешь, такова мода, и ни один издатель не решится напечатать романс, если в нем нет голубого озера. Приходится с этим считаться… До, соль, ми, до, ля, си, до, ре. Недурно! Тут возникает представление о маргаритке, особенно если человек силен в ботанике. Ля, си, до, ре. Ну и подлое же это ре! Теперь, чтобы дать Представление о голубом озере, нужно что-нибудь влажное, лазурное, лунный свет (без луны не обойтись!). Да вот оно, получается! Не забыть еще лебедя!… Фа, ми, ля, соль,– продолжал Шонар, передавая плеск воды кристальными переливами верхней октавы.– Остается только прощанье девушки – она решает броситься в голубое озеро, чтобы соединиться с возлюбленным, который погребен под снегом. Развязка не вполне понятная, зато интересная,– прошептал Шонар.– Тут надо что-то нежное, меланхолическое. Вот, вот, выходит! Эти такты льют слезы, как Магдалина, от них раскалывается сердце. Брр!– буркнул Шонар, дрожа в юбке, усеянной звездочками,– если бы от этих звуков раскололось полено! В алькове у меня балка, которая страшно мешает, когда у меня к обеду… гости. Она дала бы немного тепла. Ля, ля… ре, ми… а то у вдохновения может начаться насморк. А, наплевать! Утопим же девушку окончательно!

Пальцы Шонара терзали покорную клавиатуру, глаза горели, слух был насторожен, он гнался за мелодией, а она, как неуловимая сильфида, реяла в звучном тумане, которым вибрирующий инструмент, казалось, наполнял комнату.

– Теперь посмотрим, вяжется ли музыка со словами стихотворения,– продолжал Шонар.

И он гнусавым голосом промурлыкал следующие строки, как бы специально написанные для комической оперы или уличной песенки:


Белокурая красотка,
Сбросив кружевную шаль,
К звездам взор туманный, кроткий
Устремляет томно вдаль.
И лазурь волны сияет
На озерном серебре…

– Что за вздор! Что за вздор! – воскликнул Шонар в порыве справедливого негодования.– Лазурная волна на серебряном озере! Я это просмотрел! Это уж чересчур романтично! Поэт – идиот! Он, значит, никогда не видел ни серебра, ни озера. Впрочем, и вся баллада – галиматья! Ритм стиха только помеха для моей музыки. Впредь буду писать стихи сам и приступлю к делу немедленно, сейчас я в ударе, не сходя с места сочиню куплеты и приспособлю к ним музыку.

Шонар схватился руками за голову и застыл в торжественной позе, как смертный, вступивший в общение с Музами.

В итоге этого эфирного сожительства несколько минут спустя появились на свет те нелепости, которые любой сочинитель либретто сам же справедливо называет «чудовищами» и без особого труда мастерит в расчете, что они послужат канвой для вдохновения композитора.

Но дело в том, что чудовище Шонара обладало здравым смыслом, оно довольно ясно передавало волнение, охватившее автора "при мысли, что настал роковой срок: 8 апреля!

Загрузка...