Жанры
Наука, Образование

Письма из Швейцарии

Иоганн Гёте

Рейтинг:


Оставить комментарий

Стр. 2 из 5

Чего только не мудрят с нами смолоду наши воспитатели! Мы должны отделаться то от одного недостатка, то от другого, а между тем каждый из этих недостатков почти всегда — один из многих органов, при помощи которых человек пробирает себе дорогу через жизнь. Чем только не донимают мальчика, в котором разглядели хотя бы искорку тщеславия! Но что за жалкое созданье человек, отделавшийся от всякого тщеславия! Я сейчас скажу тебе, как я дошел до этого заключения: третьего дня к нам присоединился молодой человек, который мне и Фердинанду был до чрезвычайности противен. Его слабые стороны были настолько выпячены наружу, пустота его была настолько очевидна, его забота о внешности настолько бросалась в глаза, мы сами считали его настолько ниже себя, и — всюду его принимали лучше, чем нас. В довершение своих глупостей, он носил красный атласный жилет, который около шеи был скроен так, что имел вид орденское ленты. Мы не могли скрыть своих насмешек над этой нелепостью. Он все сносил терпеливо, выгадывая на этом все, что мог, и, вероятно, про себя над нами издевался. Ибо хозяин и хозяйка, кучер, слуга и горничные, даже некоторые из приезжих, обманутые внешним блеском, попадались на удочку, обращались с ним вежливей, чем с нами, ему подавали первому, и мы видели, что, к величайшему нашему унижению, все девицы в доме больше всего заглядывались на него. В конце концов нам пришлось поровну расплачиваться по счету, разросшемуся благодаря его аристократическим замашкам. Кто же из нас остался в дураках? Уж конечно, не он!


Есть что-то прекрасное и душеспасительное в аллегориях и приветственных изречениях, которые попадаются на здешних печах. Вот тебе рисунок одной из этих назидательных картинок, который мне особенно пришелся по душе. Лошадь, задней ногой привязанная к столбу, пасется около него, насколько это ей позволяет веревка. Внизу подписано: «Дозволь мне принять свою смиренную долю пропитанья». Таков, пожалуй, скоро буду и я, когда вернусь домой, и, подобно лошади на мельнице, буду, следуя высшей воле, исполнять свой долг и взамен, подобно лошади на этой печке, получать строго отмеренное содержание. Да, я вернусь, но то, что меня ожидает, стоило того, чтобы взбираться на эти горные кручи, чтобы бродить по этим долинам, чтобы видеть это синее небо, видеть, что существует природа, которая зиждется на вечной, немой необходимости, которая ни в чем не нуждается, которая бесчувственна и божественна, в то время как мы в местечках и городах должны бороться за свои жалкие нужды, и вместе с тем все подчиняем смутному произволу, именуемому нами свободой.


Да, я взобрался на Фурку, на Готтард! Эти возвышенные, несравненные картины природы будут всегда стоять перед моим духовным взором. Да, я читал римскую историю, чтобы при сравнении живей почувствовать, какой я жалкий заморыш.


Никогда еще не было для меня так ясно, как за последние дни, что я и в ограничениях мог бы быть счастливым, столь же счастливым, как и всякий другой, если бы я только знал какое-нибудь живое дело, но не остающееся на завтрашний день, требующее в момент его исполнения прилежания и точности, но не предусмотрительности и осторожности. Каждый ремесленник кажется мне самым счастливым человеком; то, что он должен делать, — назначено, то, что он может сделать, — решено заранее; он никогда не размышляет над тем, что от него требуют, он работает, не думая, без напряжения и спешки, но с прилежанием и любовью, как птица над гнездом, как пчела над сотами; он только на одну ступень выше животного и вместе с тем — дельный человек. Как я завидую гончару за его кругом, столяру за его станком!


Мне не правится земледелие, это первое и необходимое занятие человека мне противно; человек обезьянничает с природы, которая разбрасывает свои семена всюду, a тут он хочет производить именно на этом особом поле именно этот особый плод. Не тут-то было: сорная трава растет без удержу, холод и сырость вредят посевам и град уничтожает их. Бедный земледелец ждет целый год, гадая, какие ему за облаками выпадут карты, выиграет ли он по своим ставкам или проиграет. Такое неверное, двусмысленное состояние, вероятно, вполне соответствует природе человека, свойственно нам, не знающим, в своей тупости и глухоте, ни откуда мы, ни куда мы идем. Поэтому мы, вероятно, и миримся с тем, что вверяем случаю свои старания, — ведь имеет же пастор повод, когда дела совсем плохи, поминать своих богов и связывать грехи своего прихода с природными явлениями.


Итак, мне не в чем больше упрекать Фердинанда! И я дождался милого приключения. Приключения? Зачем употребляю я это глупое слово? Разве это приключение, когда нежная тяга влечет человека к человеку? Наша повседневная жизнь, наши ложные отношения — вот это приключения, вот; это чудовищные злоключения, и все-таки они нам кажутся такими же знакомыми, такими же родственными, как дядюшки и тетушки.

Мы были приняты в дом господина Тюду и чувствовали себя в этой семье очень счастливыми: богатые, открытке, добрые, живые люди, которые вместе со своими детьми беззаботно и пристойно наслаждались счастьем дня, своим достатком и чудесным местоположением. Нам, молодым людям, не пришлось ради старших пожертвовать собою за игорным столом, как это случается в стольких чопорных домах. Напротив, старшие, отец, мать и тетушки, присоединились к нам, в то время как мы предлагали маленькие игры, в которых переплетаются случай, находчивость и остроумие. Элеонора (уж, так и быть, приходится мне ее назвать), вторая дочь, — образ ее вечно будет передо мной, — стройное, нежное сложение, чистота ее облика, светлый взор, бледность, которая в девушках этого возраста скорее привлекает, чем отталкивает, ибо она указует на излечимый недуг, в целом — невыразимо милое существо. Она оказалась веселой и живой, и с нею было так хорошо. Вскоре, — нет, я не ошибусь, если скажу тотчас, — тотчас, в первый же вечер она приблизилась ко мне, села со мной рядом, и когда нас разлучала игра, все же находила способ оказаться со мной вместе. Я был весел и беспечен: путешествие, прекрасная погода, местность — все настроило меня на безусловное, я бы даже сказал, повышенное веселье; я воспринимал его от каждого и каждого им заражал. Даже Фердинанд, казалось, на миг забыл о своей красавице. Мы уже исчерпали себя во всевозможных играх, пока наконец не дошли до «свадьбы», которая как игра в достаточной степени забавна. Записки с именами мужчин и женщин бросают в дне шляпы и таким образом заключают браки, попарно вытягивая записки. На каждую пару кто-нибудь из присутствующих по очереди сочиняет стихотворение. Все присутствующие: отец, мать и тетушки — должны были отправиться в шляпы, за ними все значительные лица, Знакомые нам в их кругу, а также, дабы увеличить число кандидатов, мы туда же набросали самых знаменитых представителей политического и литературного мира. Игра началась, и тотчас же было извлечено несколько значительных пар. Со стихами поспевали не все. Она, Фердинанд, я и одна из тетушек, которая пишет очень милые французские стихи, вскоре поделили между собой весь секретариат. Остроты были по большей части хороши и стихи сносны; в особенности ее стихи обладали естественностью, которая отличала их от всех других удачными оборотами, без особого, однако, остроумия, шутливостью без издевательства и с добрым отношением к каждому. Отец смеялся от души и сиял от радости, когда приходилось признать, что стихи его дочери можно поставить вровень с нашими. Наше безмерное одобрение приводило его в восторг, мы же хвалили так, как восхищаются неожиданным, как восхищаются в тех случаях, когда мы подкуплены автором. Наконец выпал и мой жребий, и небо почтило меня высокой честью: это была не кто иная, как русская императрица, которую мне вытянули в качестве подруги жизни. Все смеялись от души, и Элеонора заявила, что для столь высокого сожительства все общество должно постараться. Старались все. Несколько перьев были уже изгрызены. Она кончила первой, но захотела читать последней. У матери и одной из тетушек не вышло ничего, и хотя отец написал несколько бесцеремонно, Фердинанд не без ехидства, а тетушка очень сдержанно, можно было сквозь все это уловить их дружеское и доброжелательное ко мне отношение. Наконец пришла ее очередь. Она глубоко затаила дыхание, беззаботность и непринужденность сразу ее покинули она не прочитала, а только прошептала написанное и положила листок передо мной к остальным. Я был удивлен, испуган: так раскрывается цветок любви в своей величайшей красе и скромности! У меня было на душе так, словно целая весна вдруг осыпала меня своими цветами. Все замолчали. Фердинанд не потерял присутствия духа, он воскликнул: «Прекрасно! Он так же не заслужил этого стихотворения, как и императорской короны». — «Если бы мы только его поняли», — сказал отец. Потребовал, чтобы я его прочитал еще раз. Взоры мои все время покоились на драгоценных словах, меня охватил трепет с головы до ног. Фердинанд заметил мое замешательство, взял у меня лист и прочитал. Едва он успел кончить, как она уже вытянула следующий жребий. Игра продолжалась недолго, и нас позвали к столу.

Загрузка...