Жанры
Наука, Образование

Великое доверие

Йен Пирс

Рейтинг:


Оставить комментарий

Стр. 1 из 53

Йен Пирс

Перст указующий

Пер. с англ. И.Гуровой и А.Комаринец

ВЕЛИКОЕ ДОВЕРИЕ

Идеи - Пещеры суть. Идеи Каждого

человека, взятого в отдельности. Мы, каждый

из нас, владеем нашей особой Пещерой,

которая преломляет и искажает Свет Природы,

благодаря различиям Впечатлений по мере

того, как они складываются в Разуме,

предубежденном или предрасположенном.

Фрэнсис Бэкон "Новый Органон"

Раздел II, Афоризм V

Глава первая

Тебя охватывают удивление и даже неловкость, когда из сумрака давней давности перед тобой, точно призраки, являются почти позабытые лица и события. Вот что я испытывал, читая манускрипт, написанный нелепым маленьким венецианцем Марко да Кола и недавно присланный мне Ричардом Лоуэром. Вот уж не подумал бы, что он обладает столь внушительной, пусть и односторонней памятью. Возможно, он тогда делал заметки, полагая поразвлечь своих земляков по возвращении домой. У нас такие вот записки путешественников пользуются немалым успехом, так почему бы и не в Венеции, хотя, как я слышал, тамошние жители люди узколобые и не удостаивают своим вниманием ничего, что лежит за пределами их города далее десяти лиг.

Да, манускрипт меня удивил, и не только содержанием, но и тем, что он был мне прислан; ведь я не получал вестей от Лоуэра уже порядочное время. В дни, когда мы оба строили свои судьбы в Лондоне, нам часто доводилось встречаться, но затем наши дороги разошлись. Я удачно женился на женщине, чье приданое пополнило мое имение, и начал вращаться в обществе людей самого высокого положения. Ну а Лоуэр не очень преуспел, не сумев понравиться тем, кто больше всех мог бы ему поспособствовать. Не знаю, почему так случилось. Да, разумеется, была в нем эдакая раздражительность, не идущая врачу, да и, пожалуй, он слишком уж усердно занимался своей философией в ущерб карману, чтобы занять видное место в свете. Но моя верность и терпимость позволяют ему и поныне числить семейство Престкоттов среди немногих его пациентов.

Насколько я понял, он уже отправил писания Кола Уоллису, очень старому и совсем слепому, и со дня на день ожидает получить от него отзыв. Могу вообразить, каким он будет! Уоллис Торжествующий или вариация на эту тему. Только ради истины побеспокоился я изложить, как все происходило на самом деле. Повествование не будет гладким, ведь меня часто отрывают неотложные дела, но я постараюсь, как сумею.

Для начала следует сказать, что Кола мне нравился, был он неказист, но мнил себя gallant* [Здесь: светский щеголь (фр.).] и во время своего недолгого пребывания в Оксфорде немало развлекал знакомых и незнакомых яркой пестротой одежды и благоуханием, остававшимся в воздухе после его ухода. Он все время выделывал пируэты, отвешивал поклоны, отпускал замысловатые комплименты, то есть совсем не походил на обычных венецианцев, которые, как я слышал, весьма горды своим важным достоинством и косятся на английскую веселость. В его споре с Лоуэром я разобраться не берусь; и, право, не понимаю, почему люди способны доходить чуть не до кулаков из-за подобных мелочей. Есть что-то недостойное в том, как два джентльмена оспаривают друг у друга честь прослыть преуспевшими в ремесле! Про это дело Лоуэр никогда ничего мне не говорил, и я не могу судить, есть ли у него повод чего-либо стыдиться или нет. Однако если оставить в стороне это глупое взаимное ожесточение, у венецианца было немало достоинств, и я жалею, что не познакомился с ним при более счастливых обстоятельствах. Я был бы не прочь поговорить с ним теперь, расспросить о многом. Главное, я не понимаю, почему... и это наиболее вопиющее его умалчивание, - почему в своих мемуарах он ни разу не упоминает о своем знакомстве с моим отцом. Это странно, так как во время наших встреч мы много про него говорили, и Кола отзывался о нем с большим уважением.

Таково мое мнение о венецианце, таком, каким я его знал. Подозреваю, доктор Уоллис напишет совсем другой портрет. Мне так и осталось неясно, почему сей достойный священнослужитель столь ополчился на него, но я убежден, что истинных причин у него не было. Уоллиса отличали некоторые странные навязчивые представления и, разумеется, глубочайшая неприязнь ко всем папистам, но нередко он со всей очевидностью ошибался, вот как этом случае.

Известно, что доктор Уоллис, до того, как его затмил мистер Ньютон считался величайшим математиком, когда-либо рожденным в нашей стране, и эта слава заслонила его темные услуги правительству, и завистливую злобность его натуры. Сказать откровенно, я тогда толком не понимал, что такого замечательного создали они. Я умею складывать и вычитать, чтобы содержать в порядке счет-книги моего поместья, могу, поставив на лошадь, вычислить свой выигрыш и просто не представляю, зачем кому-нибудь нужно знать больше. Однажды мне попробовали объяснить суть изысканий мистера Ньютона, но в них мало смысла. Какие-то доказательства, что предметы падают. А я как раз накануне неудачно упал с лошади, ну и ответил, что с меня достаточно доказательств на моей заднице. А почему они падают? Так очевидно же, предметы падают потому, что Господь сотворил их тяжелыми.

Как ни был Уоллис умен в подобных материях, вот о людях он судить не умел и страшно ошибался; так, думается, было и с Кола. Только потому, что бедняга был папист и всячески втирался в общество благородных людей, стараясь всем нравиться, Уоллис усмотрел в этом какой-то злой умысел. Сам я принимаю людей такими, какими они мне кажутся, а Кола никогда мне никакого вреда не причинял. Ну а что он был папист, меня это не касается; если ему угодно гореть в Аду, не мне его спасать.

Обходительность обходительностью, но она не мешала мне видеть, что Кола во многих отношениях был глуп, служа отличным примером различия между ученостью и мудростью. У меня есть теория, что переизбыток учености нарушает равновесие рассудка. Столько усилий вкладывается в то, чтобы вбивать и вбивать знания, что для здравого смысла места остается немного; тогда как я, можно сказать, не получивший настоящего образования, достиг высокого положения. Я мировой судья и член Парламента. Я живу вот в этом огромном доме, воздвигнутом для меня, и окружен слугами, и некоторые из них даже исполняют мои приказания. Недурной успех, хочу я сказать, для того, кто от рождения, хотя и не по своей вине, не имел ничего и кто однажды еле-еле избежал судьбы Сары Бланди.

Эта молодая женщина была, знаете ли, шлюхой и ведьмой, вопреки своей миловидности и особенным манерам, которые так пленили Кола. Теперь, в года зрелости, став ближе к Богу, я дивлюсь беззаботности, с коей подвергал мою душу гибельной опасности, водясь с ней. Однако, будучи человеком справедливым, я должен сказать всю правду: каковы бы ни были другие ее преступления, и насколько ни заслуживала она смерти, доктора Роберта Грова Сара Бланди не убивала. Будь Кола более осведомлен в Библии, он сообразил бы, что доказательство было заключено в тех книжечках, в которые он записывал слова своих собеседников. Он повествует о том, как на обеде в Новом колледже Гров затеял спор с Томасом Кеном, который выбежал из трапезной, бормоча: "Римляне, восемь, тринадцать". Кола заметил ссылку, записал ее и совершенно не понял ее важности; собственно говоря, он попросту ничего не понял и не догадался даже, почему вообще был приглашен. Ибо что сказано в этом стихе? В отличие от Кола я озаботился узнать это и нашел подтверждение уверенности, которую хранил все эти годы: "Ибо, если живете во плоти, то умрете". Мой друг Томас был искренне убежден, что Гров поистине жил ради плотских удовольствий, и несколько часов спустя Гров умер. Не знай я подоплеки, так счел бы упомянутую ссылку удивительным пророчеством.

Загрузка...